В семье Ода не место глупостям; в семье Ода принято честно работать, хорошо учиться, не высовываться и не витать в облаках. Так они и оказались в Тонтоне — Тонтоне, подумать только, будто дед, послевоенный ребёнок иммигрантов, не искал работу получше на большой земле, а пытался оказаться так далеко от Гавайев, как только возможно. «Оборудование везде ломается одинаково», — говорил он, слишком занятый выживанием, чтобы привязываться к месту, пока наконец не осел механиком на массачусетской фабрике. Там же встретил и жену — впрочем, не то что бы у него был выбор: как-никак сообщество американских японцев здесь крошечное. Как-то встретились; как-то жили; никто из них никогда не любил предаваться сентиментальности — пустое. Бостон оказывается слишком дорогим для них в семидесятых, а индустриальный, практичный Тонтон, кажется, в самый раз.

Их ребёнок растёт в дурной, нервной обстановке, хоть они и пытаются держаться молодцом. Но стены недостаточно толстые, а индустрия потихоньку приходит в упадок: если дед ещё как-то может применить себя на новом месте, то текстильная фабрика его жены еле держится. Быть синим воротничком — достойно, но уже вовсе не так надёжно, как раньше; их сын первым в семье получает высшее образование.

Кента появляется, когда его родителям уже чуть за тридцать. Дед вечно повторяет, что он дохляк; отец всё время говорит, что ему надо больше учиться, что местного колледжа будет недостаточно, что он должен быть лучше, что непозволительно будет довольствоваться чем-то меньшим, чем MIT. Кента очень хочет быть хорошим сыном и делает, что ему говорят; мир за пределами бесконечных занятий кажется ему загадочным и удивительным, и часы, которые он проводит на интернет-форумах, копаясь в местных легендах вместо заданий по программированию, не делают ничего для того, чтобы его разубедить. Не верит в них, конечно: всё это лишь забавы, так, праздное любопытство, способ отвлечься, не больше и не меньше. В старшей школе для этого совсем не остаётся времени, а за ней уже жизнь на кампусе, первая настоящая свобода. Детские истории остаются в прошлом — возвращаться в Тонтон Кента уже не намерен, и на смену городскому фольклору приходит фольклор институтский: даже среди серьёзных инженеров и математиков находятся свои предрассудки, ритуалы и мистические истории. Он находит это забавным; он легко уходит в них с головой.

В MIT прекрасно всё, кроме специальности: одобряемое родителями программирование даётся ему легко, но Кента помирает со скуки, когда представляет, что будет погружен в код всю оставшуюся жизнь. Додуматься до того, что писать можно не только его, юному тонтонскому дарованию мозгов пока не хватает.

В марте двадцатого Кента снова оказывается за своим старым столом, вместе со всеми остальными студентами изгнанный с кампуса и вынужденный часами пялиться в зум. Ему кажется, он начинает сходить с ума; дорожка к форумам открывается сама собой, будто никогда и не забывалась. Он в эти сказки, конечно, не верит, просто они лучше, чем думскроллинг. А заметки — ну, это так, это просто его мозг автоматически ищет закономерности. Просто попалась в руки старая книжка, заныканная от родителей ещё в школе; просто до него наконец-то доходит, что языки программирования называются языками не просто так. А стоит этому безумию закончиться, и он снова про всё это забудет. Классы медиалогии? Просто элективы, чтобы набрать кредиты. Литература? Туда же. Родителям, в целом, об этом знать и не обязательно. Равно как и о том, что Кента отправляет свои легкомысленные статейки в Woop Garoo, и уж точно о том, что их там даже печатают. Вот публикации в The Tech — совсем другой разговор, хотя отец, наверное, всё-таки предпочёл бы хоть какой захудалый стартап. Кента так хорошо научился представлять родителям нужную версию себя, что находит оправдания с завидной лёгкостью; это умение пригодится ему чуть позже, когда Кента будет старательно выбирать наиболее заумно звучащие слова, чтобы оправдать смену специальности. Ну, знаете, вот эти все формы и экология коммуникации, связь между различными медиумами, социолингвистические и культурные аспекты, чем больше букв, тем лучше. Он даже не врёт, но помогает это не особо; вернувшаяся с переездом обратно в кампус дистанция помогает разве что сделать вид, что никакого осуждения не существует. В конце концов, на его дипломе всё ещё печать MIT: формально он сделал всё правильно, но родители ведь совсем не это имели в виду. Хорошо хоть, дед этого позорища уже не видит.

В двадцать третьем Кента снова приезжает домой, хоть и не собирался, пишет для местной газеты всё подряд, лишь бы создать видимость легитимной работы, пока он собирает и пишет материал для своего канала и ставит его на ноги. В газете от него в восторге, хоть и не понимают, что он со своим резюме там вообще забыл — и Кента и впрямь сваливает и оттуда, и из родительского дома при первой же возможности, как только на его счету оказывается достаточно накоплений на первое время, а канал начинает приносить хоть какие-никакие деньги. Должность журналиста в местной газетёнке никогда не была пределом его мечтаний; о том, чтобы вещать в интернете о местных городских легендах и прочих «расследованиях», впрочем, Кента тоже не мечтал, но в Тонтоне всё получается, кажется, немного не так. Он, конечно, не верит в это всё. Просто фольклор местный занятный, и как с ним люди взаимодействуют — тоже. По приколу просто, ну. Разумеется.